Есть фильмы, с которыми хочется согласиться или поспорить. Но посмотрев фильм Павлы Стратулат «Агния» мне прежде всего захотелось спросить автора: а мы вообще одинаково понимаем, что здесь нормально?

Есть простой ответ на любой спор о фильме: не нравится — не смотри. Вроде бы как всё логично.
Но мне кажется, этот ответ слишком быстро закрывает гораздо более интересный вопрос: а есть ли у зрителя право не только выбирать, что смотреть, но и предъявлять требования к тому, что для него снимают?
Ну или хотя-бы: если вы обращаетесь ко мне как к зрителю и предлагаете мне эту систему ценностей, имею ли я право спросить, почему именно её вы считаете нормальной?

«Агния» оставила у меня довольно странное ощущение: я всё время ловила себя на мысли, что смотрю на мир, в котором привычные представления о нормальном и ненормальном работают как-то совсем иначе.

Больше всего в этой работе меня удивило даже не то, насколько этот фильм временами похож на сказку из какой-то параллельной реальности. И не его странная смесь социальной драмы, притчи и почти абсурдистской, если это можно так выразиться, комедии. Меня удивило другое: как фильм распределяет понятия «нормально» и «ненормально».

Я вообще плохо переношу всё, что связано с убийством животных. Поэтому сцена, в которой девочка стреляет, охотится и испытывает от этого удовольствие, для меня сама по себе неприятна. Но гораздо сильнее меня зацепило то, как фильм эту сцену осмысляет. Девочка интересуется стрельбой и охотой. Её отец, чиновник, сам учил её стрелять, но теперь его тревожит, что дочь слишком уж всерьёз вошла в этот мир. Она ведёт себя «не как девочка». Ещё раз обратим внимание, отец, который очень хотел сына, сам учит дочь стрелять. Более того, он, судя по всему, воспитывает её в логике: ты должна быть сильной, уметь то, что умеет мужчина, уметь охотиться, выживать. А потом обнаруживает, что она действительно начинает становиться такой, и ему это уже не нравится.
То есть девочка оказывается буквально результатом собственного воспитательного проекта отца, который затем отвергает этот результат.

И рядом с ней существует Агния — женщина-печник, которая живёт в совершенно другой системе координат. Она физически сильна, умеет работать руками, добывать еду, выживать, не боится грязи, холода и тяжёлого труда.
И вот тут интересное: то, что для девочки выглядит нарушением женской нормы, для Агнии является практически естественным состоянием. Получается парадокс: для девочки из «хорошего» дома — это отклонение; для взрослой женщины из «плохого» дома — это норма. Для благополучного мира чиновника женщина должна оставаться женщиной. Для мира Агнии женщина должна уметь всё, что необходимо для выживания.

И вот тут я уже не уверена, что полностью понимаю, что именно хотел сказать режиссёр. Потому что можно прочитать это как жёсткую социальную аллегорию: среда настолько беспощадна, что женщина вынуждена освоить мужскую модель выживания.А можно увидеть и другой, гораздо более странный вывод: чтобы быть сильной женщиной, нужно перестать быть похожей на женщину. Я не очень понимаю, почему рассказывая о женщине, которой приходится становиться сильной, режиссёр показывает, насколько неоднозначно представление о том, что такое женская сила.

Фильм предлагает зрителю определённую моральную оптику. Но каким, в представлении автора, должно стать общество, если зритель действительно примет её? Каким должен стать человек после просмотра этого фильма? Более жестоким? Более самостоятельным? Более терпимым к насилию? Более готовым к выживанию? Должна ли женщина стать сильнее — и что именно в данном случае означает «сильнее»? Что мы должны начать считать нормой, по мнению автора?

Понимаю, что искусству свойственна в некотором роде иносказательность. Но если искусство не просто отражает общество, но и участвует в его формировании, то каким общество хочет видеть автор?

Хочется понять, по задумке автора, какое общество мы производим, когда производим такое кино?

И, наверное, мне как зрителю хотелось бы, чтобы ответ на этот вопрос хотя бы в какой-то степени считывался из самого фильма — не через прямое объяснение, а через его внутреннюю логику, через то, что он показывает как норму, что — как отклонение, чему сочувствует, а чему сопротивляется.

Искусство вовсе не обязано давать зрителю готовые ответы. Но мне кажется важным, чтобы за сложностью и неоднозначностью всё-таки можно было разглядеть контуры той картины мира, которую автор предлагает нам увидеть. Не обязательно согласиться с ней, не обязательно принять её. Но хотя бы понять: вот к такому миру автор меня сейчас приглашает присмотреться.